Учебные материалы


СЕРГЕЮ ЕСЕНИНУ - Тема самоубийства в русской советской российской поэзии



Карта сайта moya-kladovochka.su СЕРГЕЮ ЕСЕНИНУ Не раз судьбу пытали мы вопросом: Тебе ли, Мне, На плачущих руках, Прославленный любимый прах Нести придется до погоста. И, вдаль отодвигая сроки, Казалось: В увяданье, на покой Когда-нибудь мы с сердцем легким Уйдем с тобой. Рядили так. И никогда бы Я не поверил темным снам. Но жизнь, Сережа, гаже бабы, Что шляется в ночи по хахалям. На бабу плеть. По морде сапогом. А что мне жизнь? – какая есть расправа? Ты в рожу ей плевал стихом И мстишь теперь ей Долговечной славой. Кто по шагам узнает лесть? Ах, в ночь декабрьскую не она ли Пришла к тебе И, обещая утолить печали, Веревку укрепила на трубе. Потом: Чтоб утвердить решенье, Тебе она сказала в смех, Что где-то будет продолженье Земных свиданий и утех. Сергун чудесный! клен мой златолистый! Там червь, Там гибель, Тленье там. Как мог поверить ты корыстным Ее речам. Наш краток путь под ветром синевы. Зачем же делать жизнь еще короче? А кто хотел У дома отчего Лист уронить отцветшей головы? Но знают девы, И друзья, И стены, Поэтов ветрены слова. И вот: Ты холоднее, чем Нева, Декабрьским окованная пленом. Что мать? что милая? что друг? (Мне совестно ревмя реветь в стихах). Росси плачущие руки Несут прославленный твой прах. 30 декабря 1925 Елизавета ПОЛОНСКАЯ ЕСЕНИНУ 1 И цвет волос моих иной, И кровь моя горчей и гуще, – Голубоглазый и льняной, Поющий, плачущий, клянущий. Ты должен быть мне чужд, как лесть Неистовств этих покаянных, Ты должен быть мне чужд, но есть В твоих светловолосых странах Волненье дивное. Меня Волной лирической ответной Вдруг сотрясает всю, и я, Как камертон, едва заметной Издалека тебе откликнусь дрожью, Затем что не звучать с тобою невозможно. 2 Ты был нашей тайной любовью. Тебя Мы вслух называть не решались, Но с каждою песней, кляня и любя, С тобою в безумье метались. Я помню, пришли мы проститься тобой На смертный, последний твой голос, – Чтоб врезались в память лик восковой И твой золотеющий волос. Смерть любит заботы: дубовый гроб, Цветы, рыданья разлуки, И книжечки тоненькие стихов Положены в мертвые руки. Мы сами внесли тебя в черный вагон, Мы сами. Не надо чужих! Пускай укачает последний твой сон Круженье колес поездных. Прощай, златоглавый! Счастливый путь Тебе от шутейшего братства!.. 1925 Василий КАЗИН ПАМЯТИ СЕРГЕЯ ЕСЕНИНА Эх, Сергей, ты сам решил до срока Завершить земных волнений круг... Знал ли ты, что станет одинока Песнь моя, мой приумолкший друг! И каким родным по слуху словом Пели мы – и песнь была тиха. Видно, под одним народным кровом Мы с тобой растили дар стиха. Даже и простое восклицанье Часто так и славило без слов, Что цвело певучее братанье Наших русских песенных стихов. И у нас – о, свет воспоминаний! – Каждый стих был нежностью похож: Только мой вливался в камень зданий, Твой – в густую золотую рожь. И, влеком судьбою полевою, Как и я – судьбою городской, Ты шагал крестьянскою тропою, Я шагал рабочей мостовой. Ты шагал... и, мир вбирая взглядом, Вдохновеньем рвался в пастухи: Милым пестрым деревенским стадом Пред тобой стремился мир стихий. На пути, и нежный и кудрявый, Ты вкусил горячий мед похвал. И кузнец, создатель каждой славы, – И тебя мой город петь призвал. Пел. Но в нем, пристрастьем непрестанным Утвердив лихие кутежи, Сам затмил ты огневым стаканом Золотой любимый облик ржи. Где же ты, зеленых кос небрежность? Где пробор березки при луне?.. И пошел тоскливую мятежность Разносить, как песню, по стране. Знать, не смог ты, друг, найти покою – И под пьяный тягостный угар Затянул смертельною петлею Свой чудесный стихотворный дар. Хоть земля твой облик крепко скрыла, Мнится бедно памяти моей, Что вот-вот – и свежая могила Вспыхнет золотом кудрей, И стихов испытанная сила Запоет о благости полей. 1925 Александр ЖАРОВ НА ГРОБ ЕСЕНИНА Это все-таки немного странно, Вот попробуй тут не удивись: На простом шнуре от чемодана Кончилась твоя шальная жизнь... Это все-таки, пожалуй, глупо И досадно выше всяких мер, Что тебя, Есенин, сняли трупом С потолка в отеле «Англетер»... Мы прощали и дебош и пьянство, Сердца звон в твоих стихах любя, Но такого злого хулиганства Мы не ждали даже от тебя. Это дело роковой ошибки. Исправлять ее, увы, нельзя... Вот тебя оплакивают скрипки, Женщины, поэты и друзья. Свечи звезд и месяц – пышным бантом – В эту ночь цветили небосклон, – Твоему глубокому таланту Все несли свой искренний поклон. Но зачем теперь всё это надо, В жизни было, право, веселей... Вместе с болью мы таим досаду На тебя И на твоих друзей! Только кто-то больше всех обижен На тебя за то, что ты, поэт, От своих родимых нив и хижин В кабаки унес свой свет... Для деревни новой, для гулянки Ты, как видно, без вести пропал... И грустят, грустят лады тальянки О словах, которых ты не дал. 1925 Вера ИНБЕР КОНЕЦ ГОДА Весною весел крыш поток, Светла стеклянная грязь. Но в этот день декабрь потек, Желтея и дымясь. Весною легок росчерк птах, Но этого числа Каждый вороний взмах Был, как удар весла. Река была нехороша И в продолженье дня, Потея, тяжело дыша, Ходила в полыньях. И в сердце города, в нутро, Как в узкие реторты, С трудом проталкивали кровь Трамвайные аорты. И светловолосого, в темном костюме, Без памяти и без сил, Хоронили поэта, который не умер, А сам себя убил. И на черных плечах, узок и мал, Поплыл коричневый гроб. И бронзовый Пушкин шляпу снял, Смотря на свинцовый лоб. А в это время у станка, Быть может, и даже наверно, Стальную гайку сверлила рука Математически верно. И полным голосом пел металл, Что, если свинца мало, То есть железо. Один устал, Другой начнет сначала. День окончен. Завинчен. И тот, Кто гайки сверлить привык, Причесался, надел воротник. Поглядел на часы. И вот Кончился двадцать пятый год И двадцать шестой возник. 1925 Вера ЗВЯГИНЦЕВА * * * Еще одно дурное дело Запрячет в память Петербург, – Там пуля в Пушкина летела, Там Блоку насмерть сжало грудь. . . . . . . . . . . . . . Опять его глухое слово! К себе на гибель приманил Непетербургского такого, Кто всех звончее жизнь любил. Всех нас пронзительным ударом По сердцу знойно полоснул Тот страшный ледяной подарок, Что Петербург прислал в Москву. И перепуганы, и смутны, С перекосившейся душой, За гробом, на ветру попутном, Шагали талою водой. Кто может мимо – слава Богу, А нам, до своего конца, Тяжелой памятью в дорогу Черты застывшего лица. 1926 Рюрик ИВНЕВ СЕРГЕЮ ЕСЕНИНУ Неужели серая пуля – Ядовитый плевок свинца Лучше ясной улыбки неба И спокойного берега моря? Неужели холодные губы И тяжелая крышка гроба – Лучше ярко-зеленых деревьев И мычания тучных коров? Неужели лиловые веки И прилипшая к телу рубаха – Лучше дома под плоскою крышей И потрескивающих дров? Неужели петля на шее И последняя спазма в горле – Лучше ветра, пахучего сена И волнующейся травы? Январь 1926 Марина ЦВЕТАЕВА * * * Брат по песенной беде – Я завидую тебе. Пусть хоть как она исполнится – Помереть в отдельной комнате! – Скольких лет моих? лет ста? Каждодневная мечта. __________ И не жалость – мало жил, И не горечь – мало дал, – Много жил – кто в наши жил Дни, всё дал, – кто песню дал. Жить (конечно не новей Смерти!) жилам вопреки. Для чего-нибудь да есть – Потолочные крюки. Начало января 1926 Анна АХМАТОВА ПАМЯТИ СЕРГЕЯ ЕСЕНИНА Так просто можно жизнь покинуть эту, Бездумно и безбольно догореть, Но не дано российскому поэту Такою светлой смертью умереть. Всего верней свинец душе крылатой Небесные откроет рубежи, Иль хриплый ужас лапою косматой Из сердца, как из губки, выжмет жизнь. 1926 Владимир МАЯКОВСКИЙ СЕРГЕЮ ЕСЕНИНУ Вы ушли, как говорится, в мир иной. Пустота... Летите, в звезды врезываясь. Ни тебе аванса, ни пивной. Трезвость. Нет, Есенин, это не насмешка. В горле горе комом – не смешок. Вижу – взрезанной рукой помешкав, собственных костей качаете мешок. – Прекратите! Бросьте! Вы в своем уме ли? Дать, чтоб щеки заливал смертельный мел?! Вы ж такое загибать умели, что другой на свете не умел. Почему? Зачем? Недоуменье смяло. Критики бормочут: – Этому вина то... да сё... а главное, что смычки мало, в результате много пива и вина. – Дескать, заменить бы вам богему классом, класс влиял на вас, было б не до драк. Ну, а класс-то жажду заливает квасом? Класс – он тоже выпить не дурак. Дескать, к вам поставить бы кого из напóстов – стали б содержанием премного одаренней. Вы бы в день писали строк пó сто, утомительно и длинно, как Доронин. А по-моему, осуществись такая бредь, на себя бы раньше наложили руки. Лучше уж от водки умереть, чем от скуки! Не откроют нам причин потери ни петля, ни ножик перочинный. Может, окажись чернила в «Англетере», вены резать не было б причины. Подражатели обрадовались: бис! Над собою чуть не взвод расправу учинил. Почему же увеличивать число самоубийств? Лучше увеличь изготовление чернил! Навсегда теперь язык в зубах затворится. Тяжело и неуместно разводить мистерии. У народа, у языкотворца, умер звонкий забулдыга подмастерье. И несут стихов заупокойный лом, с прошлых с похорон не переделавши почти. В холм тупые рифмы загонять колом – разве так поэта надо бы почтить? Вам и памятник еще не слит, – где он, бронзы звон, или гранита грань? – а к решеткам памяти уже понанесли посвящений и воспоминаний дрянь. Ваше имя в платочки рассоплено, ваше слово слюнявит Собинов и выводит под березкой дохлой – «Ни слова, о дру-уг мой, ни вздо-о-о-о-ха». Эх, поговорить бы иначе с этим самым с Леонидом Лоэнгринычем! Встать бы здесь гремящим скандалистом: – Не позволю мямлить стих и мять! – Оглушить бы их трехпалым свистом в бабушку и в бога душу мать! Чтобы разнеслась бездарнейшая погань, раздувая темь пиджачных парусов, чтобы врассыпную разбежался Коган, встреченных увеча пиками усов. Дрянь пока что мало поредела. Дела много – только поспевать. Надо жизнь сначала переделать, переделав – можно воспевать. Это время – трудновато для пера, но скажите вы, калеки и калекши, где, когда, какой великий выбирал путь, чтобы протоптанней и легше? Слово – полководец человечьей силы. Марш! Чтоб время сзади ядрами рвалось. К старым дням чтоб ветром относило только путаницу волос. Для веселия планета наша мало оборудована. Надо вырвать радость у грядущих дней. В этой жизни помереть не трудно. Сделать жизнь значительно трудней. 1926 Иосиф УТКИН СЛОВО ЕСЕНИНУ ...У людей, которым не по душе кипенье и цветенье отчизны, которые сами себя признают негодными для того, чтобы жить и работать, нельзя отнимать права умереть... М. Горький Красивым, синеглазым Не просто умирать. . . . . . . . . Он пел, любил проказы, Стихи, село и мать… Нам всем дана отчизна И право жить и петь, И кроме права жизни – И право умереть. Но отданные силой Нагану и петле, – Храним мы верность милой, Оставленной земле. Я видел, как в атаках Глотали под конец Бесстрашные вояки Трагический свинец. Они ли не рубили Бездарную судьбу? Они ли не любили И землю, И борьбу? Когда бросают женщин, Лукавых, но родных, То любят их не меньше И уходя от них. Есть ужас бездорожья, И в нем – конец коню! И я тебя, Сережа, Ни капли не виню. Бунтующий и шалый, Ты выкипел до дна. Кому нужны бокалы, Бокалы без вина?.. Кипит, цветет отчизна, Но ты не можешь петь! А кроме права жизни, Есть право умереть. 1926 Михаил СВЕТЛОВ ЕСЕНИНУ День сегодня был короткий, Тучи в сумерки уплыли. Солнце тихою походкой Подошло к твоей могиле. Вот, неслышно вырастая Перед жадными глазами, Ночь большая, ночь густая Приближается к Рязани. Шевелится над осокой Месяц бледно-желтоватый, На крюке звезды высокой Он повесился когда-то. И, согнувшись в ожиданье Чьей-то помощи напрасной, От начала мирозданья До сих пор висит, несчастный… Далеко в пространствах поздних Этой ночью вспомнят снова Атлантические звезды Иностранца молодого. Ах, недаром, не напрасно Звездам сверху показалось, Что еще тогда ужасно Голова на нем качалась. Ночь пойдет обходом зорким, Всё окинет черным взглядом, Обернется над Нью-Йорком И заснет над Ленинградом. Город, шумно встретив отдых, Веселился в час прощальный... На пиру среди веселых Есть всегда один печальный. И когда родное тело Приняла земля сырая, Над пивной не потускнела Краска желто-голубая. Но родную душу эту Вспомнят нежными словами Там, где новые поэты Зашумели головами. 1926 Марк ТАРЛОВСКИЙ НЕПОСТАВЛЕННЫЕ ВОПРОСЫ ЕСЕНИНА Памяти его «Что ты, кто ты, сердце человечье, И какая сила, не пойму, Причинила тяжкое увечье Голубому духу моему? Если грудь для пули уязвима, Если шея с петлею дружна, То стрела какого серафима, Чтобы сердце ранила, нужна?..» 27 марта 1926 Петр ОРЕШИН СЕРГЕЙ ЕСЕНИН Сказка это, чудо ль, Или это – бред: Отзвенела удаль Разудалых лет. Песня отзвенела Над родной землей. Что же ты наделал, Синеглазый мой? Отшумело поле, Пролилась река, Русское раздолье, Русская тоска. Ты играл снегами, Ты и тут и там Синими глазами Улыбался нам. Кто тебя, кудрявый, Поманил, позвал? Пир земной со славой Ты отпировал. Было это, нет ли, Сам не знаю я. Задушила петля В роще соловья. До беды жалею, Что далёко был. И петлю на шее Не перекусил! Кликну, кликну с горя, А тебя уж нет. В черном коленкоре На столе портрет. Дождичек весенний Окропил наш сад. Песенник Есенин, Синеглазый брат. Вековая просинь, Наша сторона... Если Пушкин – осень, Ты у нас – весна! В мыслях потемнело, Сердце бьет бедой. Что же ты наделал, Раскудрявый мой?! 1926 Сергей ГОРОДЕЦКИЙ 1 ... 43 44 45 46 47 48 49 50 ... 63



edu 2018 год. Все права принадлежат их авторам! Главная